Огнестрельное и газовое оружие

В память о Джероме Сэлинджере, классике американской литературы XX века, ушедшем из жизни 27 января 2010 года, «Полит.ру» публикует эссе востоковеда, культуролога Евгения Штейнера. Перышко почистил, пальцы по-гимназически упоительно измазал и – над девственно-неподатливым листом о бренном задумался. Этак о чем бишь я, смутноголосый неявнологосый? Гол логос. Рука старательно вывела несколько палочек с нажимом и волосяными отмашками, после они сложились в надписание «проба пера проба пера проба пера», затем последовало подписание в пол-листа с завитушками, после, словно устыдившись расслабленной арабизирующей кириллицы, превратившей жестоковыйно-квадратные «шин» и «тет» в кудреватую неудобочитаемость, длань решительно начертала два взаимопроникнутых треугольника и, очухамшись, плюнула с досады.

            О чем строчить, Господи, Господи, всуе ты мой. Без этого я уже не я – и этак уж ничего, кроме фигур речи, не больше осталось. Может, потому все-таки полезно пописать время от времени? № 89. Один-единственный и его собственность. Звучит не гордо, но все-таки. Купил вот два месяца назад в магазине школьно-письменных принадлежностей, что на углу Мечникова достопамятного переулка, флакон фиолетовых чернил за семнадцать копеек (или сколько это там по-нынешнему), по коим уже три года будто томился, да толку-то оказалось с этого немного. Весь чердак ими забит, вот-вот кровля с него поедет. Эссе было впервые опубликовано в журнале «22» (1993. C. 175-183).

Вот, позвонил Гробман, основной местный поэт и художник, большой радетель просветительской прессы, говорит, чего засел, пиши давай, ну да, смотри, для читателя пиши, без выебонов там.

Господи, ну да что мне читатель, я о нем и вовсе не думаю. И опять же: о чем и для чего? В предлагаемом ниже тексте автор вспоминает свои первые впечатления от чтения «Над пропастью во ржи», а также размышляет о персонажах Сэлинджера и о том, отчего за два неполных поколения они произвели целую культурную революцию в жизни не лишь американских, но и советских молодых людей. Так что вперед, любезный читатель, в смысле назад, а впрочем, воля твоя, мое дело предупредить.

Ну да я и для себя уже почти что не. Любили когда-то, эпоху назад, семиотствующие бахтианцы из записных прихожан полунаучных радений именовать групповой пиздеж «полилогом», нехитро строя по модели «моно, диа, поли…» и не догадываясь о греческом оригинале славянского «многоглаголания». Круглые сутки нон-стоп, будто программно-заголовочно выращился некогда удачливый кандидат в американцы Василий А. Стать и записать нет мочи. Или лучше полиголосый? Полилогосый? То кушать думаю, наверно, о трех-четырех, ну да  им будто раз без выебонов не следует, ибо в них стиль, а манера – это человек, а человек – это я. Писать на ходу – неудобно, право, будто-то. Логос гол сый – вытаскиваю я из утиного гнездышка свои крученые философические анаграммы и опять ныряю в пересбивающийся набормот. Короба и маленькая корзинка незаконченного плюс сорок бочек недоначатого. Идет несвязный разноголосый монолог. Эдак что больше обрывки, начатки, наметки и ошметки. Облегчиться, пустив по ветру бурным потоком бессмертную свою душу – читайте, завидуйте, я любил вас, будьте бдительны.